13 декабря 2017 10:17:37
+7 (391) 236-01-36

Не врать себе…

Фото: gizzeta.it
Олеся продолжает играть в подлость. Как ни в чем не бывало. Олеся не знает значение слова «нельзя», потому что никогда его не слышала.

Олеся – забияка. Она задириста и не по-детски зла. Ей – три с половиной года.

Из них два года мама Олеси не подозревала, что с дочкой что-то не то. Думала, просто «все дети развиваются по индивидуальному сценарию, и то, что в два года Олеся не сказала еще ни «мама», ни «папа» – это нормально. Индивидуально».

Еще полтора года ушло на постановку диагноза – ВРОЖДЕННАЯ глухота.

Я подозреваю, что мама Олеси – Ирина – что-то не договаривает.

Они – из Тулы. Из-под Тулы, если уточнять. Маленький городок. То ли Суворов. То ли Кутузов. Полководец какой-то в названии города.

Но по факту – это три часа езды от Москвы.

Три часа – расстояние до возможности узнать правду, а не играть сама с собой в доктора-всезнайку.

Как можно за два года не найти три часа? Я не понимаю.

Время есть всегда. Нет желания. Не правильно расставлены приоритеты. Я знаю об этом как никто. Я очень занятая мамзель. Ну, правда. Мой график утрамбован встречами и делами. Но когда заболела дочь, в моем жестком графике нашлось время на ее лечение. Примерно 25 часов в сутки.

Потому что надо. Потому что страшно. Потому что нет ничего важнее.

Ирина рассказывает, что Суворовские врачи «все упустили».

Какая удобная позиция, да? Чужие люди, которым по нормативам отведено 8 минут на прием пациента, упустили твоего ребёнка. За 8 минут не заметили того, чего ты не замечала 2 года. Сволочи какие.

Я поняла, что моя дочь не слышит сразу. Утром. Потому что она не реагировала на мою просьбу показать «ладушки». Не обернулась, когда я позвала ее. Не испугалась грозы за окном.

Еще час я укачивала ее, чтобы тут же попытаться разбудить громкими хлопками над ушком. Не разбудила.

Все ясно. Не слышит.

Я не понимаю, почему нужно было ждать два года, чтобы отвести ребенка к сурдологу.

Насколько нужно быть слепым, чтобы не заметить глухоты?

Внутри меня растёт раздражение.

Я пытаюсь его погасить. В конце концов, Ирина приехала на встречу со мной с другого конца Москвы, старалась, выслеживала мою выписку из больницы.

Потому что через неделю она с Олесей ложится туда же, где лежала я с дочкой, где ей делали операцию. Ирине хочется знать «подводные камни».

Я встретилась с ней, хотя совсем не располагаю временем и желанием общаться с незнакомыми людьми.

Просто прочла отчаяние в ее голосе.

У меня был такой же голос еще 2 месяца назад. Этим голосом я звонила тем, кто мог помочь. Если надо было бы, позвонила бы и ночью. Мой голос – мой пропуск в мир тех, кто решает судьбы.

Однажды я зашла в кабинет большой начальницы в неприемный день , дождавшись, когда секретарша вышла за документами. Фактически, проникла с улицы.

– Кто вы? – удивленно спросила начальница. – Кто вы такая?

– Помогите мне спасти мою дочь, – сказала я своим глухим «отчаянным» голосом.

Начальница посмотрела на меня внимательно, потом сказала: «Присядьте» и налила стакан воды.

Через час я вышла из ее кабинета, решив свой вопрос. Не заплатив ни копейки. Начальница при мне звонила и раздавала инструкции. Помогала мне спасти мою дочь.

Она знала меня чуть меньше 60 минут. Я для нее – чужая, напуганная женщина.

Но у нее была пятилетняя дочь. И она понимала меня, как мать. Она помогала мне, от всей души, покупая ценой этой помощи у Вселенной право не оказаться на моем месте.

Мы перед расставанием даже обнялись и немножко поплакали вместе.

– Я что-то должна Вам? – спросила я, вытирая слёзы.

– Да. Только не деньги. Вылечи дочь. И помоги кому-нибудь в сложной ситуации. Чтобы запустился круговорот вот такой вот помощи.

– Это обязательно, – пообещала я.

Услышав надрыв в Ирином голосе, я решила, что пришло время отдать долг.

Я хотела ей помочь. Даже не ей. Олесе. Успокоить. Научить. Подарить надежду, которую когда-то подарили мне.

Мы сидим на детской площадке. Я рассказываю Ирине все, что знаю про кохлеарную имплантацию и, главное, реабилитацию. Ирина многое уже прочла в Интернете, но запуталась. Я помогаю ей систематизировать информационную кашу.

Фото: glamamom.com, gallery.dpcdn.pl, 2.bp.blogspot.com

Фото: glamamom.com, gallery.dpcdn.pl, 2.bp.blogspot.com

Фото: glamamom.com, gallery.dpcdn.pl, 2.bp.blogspot.com

Олеся тем временем смела куличики, которые старательно лепил малыш в шапке с бубоном. Малыш заплакал. Олеся заулыбалась.

Я смотрю на маму Ирину. Жду ее действий. Каких-то воспитательных действий.

Ирина видит ситуацию, но никак не вмешивается. Точнее, она, сидя со мной на скамейке, в двух метрах от песочницы, произносит твердо:

– Олеся, так нельзя!!!

Олеся продолжает играть в подлость. Как ни в чем не бывало. Олеся не знает значение слова «нельзя», потому что никогда его не слышала.

– А у кого лучше оперироваться? – спрашивает Ирина. Она достала блокнот и готова записывать.

– Там все врачи хорошие, – отвечаю я, нахмурясь. – Не стоит выбирать лучших. Они там все лучшие.

Олеся тем временем толкает детей на площадке. Разбегается – и толкает. Кто-то падает. Кто-то просто отлетает в сторону. Олесе весело. Одной. Она сделала гадость, и радуется ей.

Вся площадка уже смотрит на Ирину, и родители, и дети. Мама ты или кто? Сделай что-нибудь!!!

– Олеся, ай-ай-ай! – говорит Ирина дочери, и тут же продолжает разговор:

– А взятки ты давала?

Я тяжело вздыхаю. Мне кажется, что важнее сейчас объяснить Олесе, что «нельзя так» и «ай-ай-ай», но только как-то так, чтобы Олеся поняла, а не отвлекаться на разговор со мной, как будто ничего не происходит.

– Нет, не давала. Там все знают свою работу, и делают ее хорошо. Никого не надо «пугать», никого не надо «покупать».

– Это хорошо, – удовлетворенно вздыхает Ирина. Она закрывает свой блокнот. Ей больше нечего туда писать.

Олеся отобрала куклу у маленькой девочки. Выдрала из рук игрушку, оттолкнула хозяйку и убежала.

– Ну, Олеся! – говорит Ирина. И больше ничего не делает.

Маленькая девочка плачет, закрыв ладошками личико. Олеся спокойно играет чужой куклой.

Заплаканная девочка бросается отвоевывать куклу, но получает от Олеси агрессивный шлепок по лицу, заходится в плаче, к детям подлетает мама девочки, хватает дочь на руки, отбирает куклу.

Олеся безоговорочно отдает куклу взрослому. Она не глупа и не конфликтует с тем, кто сильнее.

Мама девочки смотрит на Ирину испепеляющим взглядом. Я сижу рядом, и мне неловко. Мы выглядим как подруги, и я, сидящая рядом, будто оказываю Ирине молчаливую поддержку.

Я не выдерживаю.

– Ир, ты адресуешь это своё «ну Олеся!» кому? Олесе? Ну так у меня для тебя плохие новости: она тебя не слышит.

– Я все время, все эти годы с ней разговариваю как со слышащей, – отвечает Ирина. В ее голосе звучит гордость. – Потому что для меня она – слышит!

– Это красивая, но очень инфантильная позиция, Ира. Если Олеся сейчас побежит к открытому люку, ты как поступишь? Сидя на скамейке, скажешь: «Олеся, там смертельно опасно!»? И дождешься, когда она упадет? Или наперерез побежишь, схватишь за руки, отчаянными жестами объяснишь, что там ОПАСНО!!!

– Конечно! Я не пущу её!

– Вот. Значит, когда надо будет, ты легко найдешь способ коммуникации, который понимает твоя дочь. А сейчас ты, Ира, не воспитываешь ее. Под благородством придуманного объяснения: «для меня она слышит!». Это ты так врешь сама себе. Играешь в игру «у меня все нормально». В принципе, это очень выгодное вранье. Оно позволяет ничего не делать. Кроме одного – делать вид, что все в порядке. А ничего. Ничего, Ира, не в порядке. Твою глухую дочь можно было бы вылечить давным давно. Но из-за этого вранья и, как следствие его – бездействия, ты потеряла уйму времени. А чем позже имплантирован твой ребенок, тем меньше у него шансов на полноценную реабилитацию.

– Я читала, что есть удачные случаи.

– Есть. Безусловно есть. Но чтобы они были, Ира, удачными, мамы не врут себе и окружающим. Мамы признали , что их ребенок болен, и это и был первый шаг к выздоровлению. А вы вроде и на операцию уже собрались, а все равно...врете.

– Кому врем?

– Себе. Твоя дочь не социализирована не потому, что она глухая. А потому что её никто не воспитывает. Ты, Ира, ты ее не воспитываешь. Хотя должна. Ты засунула голову в песок, и ждешь чудес. Что девочка сама по себе заговорит и станет доброй и веселой. А если их , этих чудес, не случится – так это врачи сволочи. Не вылечили. Не диагностировали. Не спасли.

– Ты прям злая. В постах ты не такая.

– А я злая, Ир. Я ненавижу вранье. Все вокруг молчат и подыгрывают тебе. И значит они соучастники преступления. Преступления против твоей дочери. У которой все меньше шансов на обычную жизнь с каждым днем твоего бездействия. И я сейчас не про импланты. Я – про воспитание.

– Моя дочь не даст себя в обиду.

– Да? Ты считаешь, что пакостить окружающим – это что-то вроде «пусть знают, кто тут главный»? Это что, авторитет такой? Который заработан не уважением, и даже не страхом. А непредсказуемостью и немотивированной агрессией? Ты правда считаешь, что остальные дети – это кегли для страйков твоей дочери? Для того, чтобы ей было кого бить? Унижать? Обижать?

– Господи, Оля, да это просто игра. Детская обычная игра.

Фото: typical-moscow.ru
Фото: typical-moscow.ru

– Ира, очнись. Эта игра – коммуникация твоей дочери. Она отчаянно просит внимания. Привлекает его вот такими радикальными способами. Уже сегодня твоя дочь – маленький злой монстрик. Мы гуляем сорок минут. Все эти сорок минут она поступательно совершает подлости, на которые хватает фантазии.

– Это характер. Она скорпион.

– Ира, ей три года. Ты долго собираешься перекладывать ответственность на внешние обстоятельства? Врачи, характер, астрологический прогноз, погода, что еще мешает тебе воспитывать ребенка?

– Как воспитывать? Бить?

– Почему сразу бить? Строго объяснять, вводить санкции. Ты думаешь, воспитание – это легко? Думаешь, другим мамам нравится наказывать своих детей? Но надо! А иначе как показать им границы, как объяснить, что можно, что нельзя, что хорошо, что плохо??? Я подарила ей конфеты. Она распотрошила упаковку и кидала фантики на пол, Ира. Ты сама их подбирала. Почему не объяснить ребенку, что надо бросать мусор в урну?

– Она и так по жизни настрадалась, чтобы я ее еще наказывала.

– Ясно. Это твое чувство вины. За то, что случилось с дочкой. И ты задабриваешь ребенка отсутствием малейших поползновений к строгости. Тебе кажется, что так ей лучше. Но ты же видишь результат. Лучше, Ир? Лучше? Но ты опять ничего не хочешь признавать. Голову в песок. Разговаривать с глухим как со слышащим, с невоспитанным как с воспитанным... Это твоя тактика.

Ирина сидит в закрытой позе. Она скрестила руки на груди. Она жалеет, что приехала на встречу.

Ирина ехала за информацией, а получила критику от чужого человека вместо поддержки. Неприятную. Зачем?

Я успокоилась. Выплеснула раздражение и обмякла. Зачем я учу чужую взрослую женщину жить? Кто я такая?

С другой стороны, если я вижу, что Ирина бежит к открытому люку, имею ли я право молчать?

– Прости, если я жестко говорила, Ира, – я вполне искренне извиняюсь за урок без запроса. – Просто иногда холодный душ эффективней ласковых уговоров.

– Спасибо, что нашла время. До свидания, – Ирина говорит сухо. Она обиделась. Отсекает общение. Спасибо, мол, я наговорилась.

Она идет к Олесе, чтобы забрать ее из песочницы, где девочка в гордом одиночестве копает ямку забытым совком.

– Нам пора идти, – говорит Ирина и берет Олесю за руку. Но девочка кричит высоким голосом и отказывается уходить. Машет на мать ладошкой. Уйди! И, как завершающий аккорд потасовки, Олеся брызгает Ире в лицо щепоткой песка.

Ирина обессиленно садится на край песочницы, достает зеркальце и начинает вытирать слезящиеся глаза. Я вижу, что Ира плачет, и мне кажется, не только из-за песка.

Она устала. Устала все понимать. И, надеюсь, устала бездействовать.

Я беру со скамейки забытый блокнот, тот самый, в который она записывала контакты центра и основные тезисы про импланты.

И пишу туда еще три предложения.

Ира, ты не виновата, что твоя дочь глухая. Ира, еще не поздно все исправить. Ира, только не ври себе.

Оставляю блокнот рядом с распотрошенными подарочными конфетами , и ухожу.

Я не знаю, чем закончилось...

Фото: tapeciarnia.pl

Вам будет интересно